Проекты переселения иностранцев в Россию и европейский опыт (вторая половина XVIII в.)

Аннотация

Переселение иностранных колонистов в Россию при Екатерине II осуществлялось в соответствии с изданным в 1763 г. Манифестом и заключенными на его основе контрактами с иностранцами. Источниками, образцами и моделями для создания нормативно-правовой базы российской колонизации послужили сведения об аналогичном опыте приема переселенцев в других европейских государствах, а также проекты и предложения по привлечению иммигрантов в Россию, авторами которых являлись иностранцы. Еще с начала 1750-х гг., при активном участии русских дипломатических представителей за рубежом, Коллегией иностранных дел был собран комплекс материалов о британской, датской, голландской иммиграционной политике последней четверти XVII – первой половины XVIII в. Собственные проекты колонизации российскому правительству представили иностранцы, находившиеся на тот момент в империи (в том числе, на действительной службе), а также специально нанятые для «колонистских дел» профессиональные вербовщики и посредники от потенциальных поселенцев. Проанализированные в ходе исследования европейские манифесты и «привилегии», проекты и мемориалы авторства частных лиц – иноземцев, свидетельствуют о том, что иностранный опыт учитывался и адаптировался разработчиками Манифеста 1763 г. В то же время, права и льготы, предоставленные колонистам екатерининским правительством, оказались более широкими и юридически устойчивыми. При всех оговорках о несовершенствах массовых контрактов, в целом, положение иммигрантов в России данного периода можно считать достаточно выгодным, во всяком случае, таким оно декларировалось на уровне законодательных актов и административных распоряжений.

Ключевые слова и фразы: колонизация, иммиграционная политика, Екатерина II, контракт, иностранцы в России.

Annotation

Projects of resettlement of foreigners to Russia and the european experience (second half of the XVIII century).

The resettlement of foreign colonists to Russia in the era of Catherine II was carried out in accordance with the Manifesto published in 1763 and contracts with foreigners concluded on its basis. Sources, examples and patterns for creation of legal and normative foundation of Russian colonization were presented by information about the similar experience of reception of settlers in other European states as well as by projects and suggestions for attracting immigrants written by foreigners. Since the beginning of the 1750s, with the active participation of Russian diplomatic representatives abroad, the Collegium of Foreign Affairs collected a complex of materials on British, Danish, Dutch immigration policy during the last quarter of the 17th – first half of the 18th century. Foreigners who were in the empire at that time (including those on state service), as well as professional recruiters specially hired for “colonist affairs” and intermediaries from potential settlers, presented their own projects of colonization to the Russian government. European manifestos and “privileges”, projects and memorials of private persons – foreigners, which were analyzed during the research, demonstrate that foreign experience was took into account and adopted by the authors of the Manifesto 1763. At the same time, the rights and privileges granted to the colonists by the Catherine’s government turned out to be broader and more legally stable. With all the reservations about the imperfections of mass contracts, in general, the position of immigrants in Russia of this period can be considered quite advantageous, in any case, it was declared this way at the level of legislative acts and administrative orders.

Key words and phrases: colonization, immigration policy, Catherine II, contract, foreigners in Russia.

О публикации

Авторы:
УДК 94 (470)
DOI 10.24888/2410-4205-2020-24-3-102-111
18 сентября года в
9

В одной из работ, посвященных переселению иностранных колонистов в Россию при Екатерине II, известный британский историк-русист Роджер Бартлетт заметил, что «в основу екатерининской иммиграционной политики была положена идея контракта – двустороннего соглашения между правительством или его агентом, и колонистом». Исследователь тут же сделал оговорку: «такие контракты не всегда точно оформлялись или исполнялись» [1, с. 255]. Екатерина, как истинно просвещенный монарх, в духе своего времени с большим вниманием относилась к правовым основам социальных отношений и к идее договора. Другое дело, что рядовые контракты с переселенцами-хлебопашцами заключались обычно рутинным порядком коронными комиссарами или наемными вербовщиками, и часто – в виде коллективных соглашений. Помимо распространенного отношения к содержанию колонистских договоров как к формальности (важен сам факт подписания, но подробные условия не всегда проработаны), частные «вызыватели» нередко включали в них невыгодные для поселенцев пункты, о которых последние могли даже не догадываться, поскольку процент неграмотных среди земледельцев был высок [1*]. Поэтому, как справедливо заметил Р. Бартлетт, такие договоры оказывались далеки от идеала и на практике порождали множество разногласий.

[*1] Зачастую контракты за колонистов подписывали вербовщики («частные наборщики»), нарушая процедуру заключения договора [3, с. 73]. Подобные схемы действовали и при составлении финансовых расписок от имени колонистов. Крупное разбирательство в таком ключе проводилось по «делу полковника Филиповича» [7, л. 30об.-46].

Общее регламентирование жизни и деятельности колонистов находилось в ведении специально созданной Канцелярии опекунства иностранных при Сенате, имевшей статус коллегии, а документально было закреплено в Манифесте 1763 г. «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых губерниях они пожелают и о дарованных им правах» [5]. Именно на основании данного нормативного акта составлялись контракты с переселенцами. Причем, в отличие от соглашений с простыми землепашцами, договоры с фабрикантами и ремесленниками (способными устроить новые мануфактурные производства в России) отличались большей разработанностью. Благодаря усилиям сети российских агентов за рубежом, Манифест получил широкое распространение в странах Европы. Текст публиковался в прессе, тиражировался по нелегальным каналам, а частные вербовщики раздавали листовки и рекламировали основные положения документа, нередко добавляя от себя подробности о преимуществах переселения в Россию, заметно приукрашивая быт, климат и другие условия, ожидавшие колонистов. Обнародование Манифеста получило широчайший отклик и, наряду с другими мероприятиями по стимулированию миграций, привело к многотысячному потоку переселенцев. Но успех случился не сразу. Первая попытка Екатерины II привлечь в Россию иностранцев была сделана в конце 1762 г. с изданием Манифеста от 4 декабря «О позволении иностранцам, кроме жидов, выходить и селиться в России и о свободном возвращении в свое отечество русских людей, бежавших за границу» [4]. Однако, большого резонанса этот манифест не вызвал, зато подвергся критике российских «полномочных министров» за рубежом, главным образом потому, что в нем недоставало конкретики. Граф А. Р. Воронцов писал в 1763 г. из Лондона, что «желаемое намерение» с помощью данного манифеста привлечь «к нам на поселение жителей… достигнуто быть не может, есть ли притом пространнее не будут объявлены те привилегии коими они ползоватся могут», и вспоможения, обыкновенно выражающиеся либо в поставке материалов за умеренную цену, или же в освобождении на несколько лет от налогов. По мнению А. Р. Воронцова, одно только обещание принимать тех, кто пожелает переселиться, не может привлечь большого числа колонистов, ведь они вынуждены будут оставить свое прежнее положение ради того, что им совсем безвестно [11, л. 4]. Схожее отношение высказали и другие российские дипломатические представители – Ф. И. Гросс, бывший посланником в Гааге, а также находившийся в Стокгольме граф И. А. Остерман, указавший вдобавок на то, что приходящие к нему время от времени чужестранцы, желающие поселиться в России, требуют, «чтоб с ними здесь на месте контракт заключен был и без того от сюда выезжать не хотят» [11, л. 3, 5-6].

Российские посланники и полномочные министры в Европе приняли активное участие в обсуждении нового, ставшего ключевым, манифеста о призыве иностранцев. Русские резиденты за границей имели представление о реальных потребностях и ожиданиях потенциальных иммигрантов, а кроме того, располагали возможностью ознакомиться с зарубежным опытом приема переселенцев, оценить его эффективность и внести предложения в готовящийся русский проект иностранной колонизации. Основное пожелание о конкретизации условий приема колонистов было учтено составителями Манифеста 1763 г. Неслучайно в преамбуле говорится: «но как во оном [Манифесте от 4 декабря 1762 г. – Е. О.] Мы о желающих из иностранных в Империи Нашей селиться, соизволение Наше в кратце объявили; то в пополнение онаго повелеваем всем объявить следующее учреждение» [5]. Содержание Манифеста условно делится на тематические блоки, отражающие общие закономерности правового регулирования пребывания иностранцев в России и круг вопросов, подлежавших регламентированию как на уровне законодательных актов, так и в рамках контрактов с отдельными переселенцами или группами иноземцев.

Разработка проекта переселения колонистов началась еще в период правления Елизаветы Петровны. В результате, источниками и образцами для создания финального Манифеста 1763 г. послужили как теоретические модели (камералистские теории, популяционистские концепции), так и разнообразные практические наработки, предпринятые иностранцами, приглашенными в Россию, а также русскими сенаторами и дипломатическими представителями в европейских столицах. Еще к 1754 г., по распоряжению Елизаветы Петровны, Коллегией иностранных дел был собран комплекс материалов о том, на каких условиях другие европейские государства принимали иностранцев-переселенцев с последней четверти XVII в. Начавшаяся вскоре Семилетняя война помешала реализации намерения Елизаветы о вызове колонистов в Россию. Однако, усилия по сбору информации и написанию собственных проектов не прошли даром. В начале 1763 г. Екатерина II и её сподвижники воспользовались накопленными ранее сведениями.

Не трудно догадаться, что с конца XVII в. одной из основных категорий мигрантов в европейском пространстве являлись французские гугеноты. Русские администраторы середины XVIII в. подробно изучили британский опыт приема и размещения на своей территории протестантов, бежавших из Франции после отмены Нантского эдикта. Российский полномочный министр в Лондоне граф П. Г. Чернышев в 1753 г. представил Коллегии иностранных дел развернутое описание соответствующих действий британских властей. Он сообщал, что в период правления Якова II около 30 тысяч французских протестантов переселились в Великобританию, а при Вильгельме III их число возросло. К середине XVIII в. многие натурализовались и «сделались национальными англичанами», а общая численность простиралась до 150 тысяч, учитывая детей переселенцев, родившихся уже в Великобритании [11, л. 20об.-21]. Натурализовавшиеся французы пользовались равными с англичанами правами. Полномочный министр обращает внимание на то, что по свидетельствам самих англичан, французы принесли немало пользы заведением мануфактур и фабрик.

В своем донесении граф П. Г. Чернышев подчеркивал, что изначально французам не было отведено никаких специальных мест для поселения или жилищ, не давалось особых привилегий, а лишь «учинено предварителное обнародование, что они здесь дружески приняты будут, показывая им надлежащее по их состоянию и нуждах христианское вспоможение и милостыню» [11, л. 21]. Король Яков II, «желая в своих королевствах установить свободность в законах и распространяя то до самого римско-католическаго дозволил таким изгнанным французам два патента», которыми он «позволил при всех аглинских церквах зборы в пользу бедных и неимущих», и всех своих подданных к тому поощрял. За два года сборы принесли 70 тысяч фунтов стерлингов, которые были потрачены на милостыню нищим, помощь неимущим для обзаведения домами и необходимыми вещами, а также на строительство церквей. Более при Якове II французам не производилось никакой помощи, кроме «милостыни от партикулярных людей» [11, л. 21-22].

По свидетельству П. Г. Чернышева, король Вильгельм III отнесся к гугенотам с особым «милостивым уважением», охотно принимал их на военную службу, многих снабдил пенсиями, а в 1696 (1697) г. определил «оным бедным французам» ежегодно выдавать по 15 тысяч фунтов стерлингов. Эту сумму следовало выделить из казны «лист цивиль», положенной на содержание королевского дома и его министров. Денежные средства выдавались специально учрежденной комиссии, состоявшей из знатнейших персон государства как духовных, так и светских (архиепископов, епископов, канцлеров, президентов королевского совета, хранителей малой королевской печати и пр.). Граф П. Г. Чернышев писал, что комиссия «и поныне несколько раз в год собирается» для рассмотрения отчетов другой – малой комиссии, состоящей из нескольких пасторов французского реформатского общества и выборных светских старшин, которым поручается «установленная и порядочная раздача кому что надлежит из наличных и вновь збираемых сумм на пенсии, милостыни и на призрение сирот единоверных» [11, л. 22об.-23]. Российский посол считал примечательным «милость» Вильгельма по отношению к французам, равно как и их к нему доверие, поскольку они (возможно по незнанию английских законов – замечает П. Г. Чернышев) пренебрегли исходатайствованием парламентского акта, который бы постановил на выдачу упомянутой суммы в 15 тысяч фунтов какой-либо «особый государственный доход», и тогда он был бы учинен им «вечно» или, во всяком случае, продолжался бы до тех пор, пока не разрушился иным парламентским актом, а не зависел бы исключительно от соизволения двора. В последние годы правления королевы Анны Стюарт первый министр, лорд-казначей Харли Роберт Оксфорд «ту пенсию 15 тысяч совсем было удержал», и её выдали французам только по восшествии на престол Георга I. После его смерти пенсию переселенцам уменьшили в два раза, и с тех пор выплат свыше 8 тысяч фунтов стерлингов в год не производилось [11, л. 23об.-24].

Закономерно, что благосклонное отношение гугеноты встретили в Голландии. Граф А. Г. Головкин в 1752 г. сообщал из Гааги, что «в 1686 г. великое число французов для веры гонимых сюда ретировалися». Им разрешалось натурализоваться, даны все права, равные с другими гражданами провинции, «во все ремесла и общества для всякаго промысла торговли и купечества свыше других иностранных допущены». Кроме того, власти выделили переселенцам в общей сложности 312 тысяч гульденов, а знатным людям (офицерам, предикантам) назначены годовые пансионы. Осуществлялась и другая помощь, например, частичное освобождение от некоторых податей. Особую помощь королева Мария II оказала знатным девицам. Им были отведены дома в Гааге, Харлеме и Роттердаме, дарованы пансионы и освобождение от ряда пошлин, а также выделена сумма в 36 тысяч гульденов. А. Г. Головкин отмечает, что «великое милосердие» местных жителей к гонимым французам продолжалось и впоследствии, но в середине XVIII в. вновь прибывающих беглецов оказывалось уже крайне мало, однако для них активно собирались подаяния. Специальных мест в городах или же порозжих земель для поселения не отведено, и «всякой из них живет по своему соизволению» [11, л. 16-17].

Более актуальный для того времени документ представлял собой Манифест датского короля, изданный в 1748 г. Копия публикации из Регенсбургской газеты была представлена Сенату Коллегией иностранных дел в начале 1750-х гг. «для усмотрения о тех выгодах и облегчениях, каковы в других государствах таким пришелцам дозволены были». Важным условием проживания переселенцев в Дании являлось принесение ими присяги в верности королю. В этом случае чужестранцам открывалось право вести промыслы и торги наравне с «природными подданными». В качестве первой «милости» короля декларировалось освобождение от податей на 20 лет. К слову, подобная привилегия станет одной из основных для иностранных колонистов в России и неотъемлемым признаком социального статуса иностранцев вообще. Некоторые исключения, согласно датскому манифесту, составляли акцизы на «съестные припасы и купеческие товары». Особое распоряжение касалось фабрик и домов, отводимых для устройства шерстяных, шелковых мануфактур и других новых производств разного рода «полотен» (например, парусины и т.п.). Такие дворы освобождались от налогов и постоев на 8 лет. Кроме того, правом частичного «облегчения» в податях удостаивались те, кто намеревался построить в Копенгагене или других городах «каменные домы с простенками о трех или двух апортаментов». В течение льготных 20 лет переселенцы и их наследники освобождались от казенных вычетов из имущества в случае отъезда в другие города или государства. Те, кто решал поселиться в Шлезвиге и герцогстве Голштинском, обладали таким же правом, но лишь в случае, если докажут, что все их «пожитки» привезены из других стран. Подчеркивалось, что потомки выходцев из государств, где действует le droit d’aubaine, т.е. право казны на имущество умершего иностранца, от данной нормы будут свободны. Манифестом декларировались привилегии и выгоды тем, кто вознамерится заводить фабрики и мануфактуры. Мастеров и подмастерьев следовало принимать в соответствующие городские общества даже в случае отсутствия необходимых свидетельств о квалификации, но при возможности «присяжно доказать» свое искусство. Допускалась также свободная деятельность ремесленников при условии принесения присяги в верности королю. Особое внимание уделялось поддержке знатных и зажиточных людей: им гарантировалось предоставление гражданских и военных чинов, обеспечение сохранности и приумножения капитала. Для всех переселенцев провозглашалось право свободного отправления веры. В заключении манифеста говорилось о том, что по желанию иностранцев могут быть рассмотрены и другие кондиции. Несмотря на объявление довольно широких привилегий, датский манифест не возымел успеха. По сведениям барона И. Корфа из Копенгагена, к 1752 г. в Дании практически отсутствовали привлеченные таким способом иностранцы, а цель развить с их помощью новое мануфактурное производство не была достигнута [11, л. 9-14, 19об.]. Заполучить иммигрантов для расселения в датских землях удалось только «благодаря» Семилетней войне, поставившей в тяжелое положение жителей Германии [2, с. 23-24].

В ходе обсуждения нового екатерининского манифеста Коллегия иностранных дел представила в Сенат мемориал бывшего на русской службе француза, бригадира де Лафона, составленный в 1752 г. в дополнение к его же проекту поселения в России французских ремесленников. В свое время проект не был воплощен и, как считали некоторые чиновники, содержал ряд «перегибов», но оказался полезен при разработке нового манифеста, а методы и уловки, предложенные де Лафоном, применялись в процессе вербовки. Француз делал акцент не только на содержательном аспекте условий переселения, но и на выгодной подаче императорского намерения в зарубежной прессе. Так, например, де Лафон советует в тексте публикации указать предлагаемые места для поселения, а именно: «на доброй и плодоносной земле, на вершине ли реки Волги, недалеко от столицы нашей Москвы, или по берегам Днепра, близ полских границ протекающаго». Автор проекта в ремарке на полях подчеркивает, что он нарочно «город Москву близ Волги написал, ибо ежели б о царствах Казанском и Астраханском упомянул, то сия далность их [колонистов – Е. О.] испужала б». Кроме того, де Лафон считал нужным упомянуть себя в качестве одного из тех, кто будет заниматься практической организацией переселения колонистов, справедливо полагая, что потенциальные иммигранты охотнее решатся на отъезд, зная, что могут положиться на человека одной с ними нации и религии. Собственно, условия колонистам предлагались следующие. Во-первых, свобода вероисповедания. Во-вторых, полная свобода через 15 лет, под чем бригадир подразумевал право ремесленников работать только на себя. Комиссаров над колонистами следовало учредить поровну – как от французской нации, так и от подданных её императорского величества. Если у кого-то от местного климата случится болезнь, или еще по какой-либо причине кто-то захочет уехать, следует тотчас давать ему паспорт «куда за благо покажется». Де Лафон уверял, что с его соотечественниками нужно вести себя деликатно, не ограничивая их свободы: «Ежели желать, чтоб француз остался, то не надобно его силою удерживать». Проект предполагал всяческую помощь и содействие ремесленникам и художникам в переезде: выдачу необходимого количества денег на дорогу, вспоможение материалами и финансами при строительстве домов и заведении фабрик. Более того, удачной «приманкой» де Лафон считал обещание награждать земельными наделами с пашнями и крестьянами тех, кто сумеет успешно устроить фабрики. Француз полагал, что для человека, который «никогда над чем либо господином себя не видал, ничего ласкателнее нет» как вступить во владение землей [11, л. 26-30об.].

Еще один не принятый к реализации проект представил другой француз –путешественник, писатель и авантюрист [13, с. 253] Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер уже в царствование Екатерины II. Акцент в нем делался на экономических выгодах поселения в России, через которую иммигранты могли бы вести торговлю с Индией. Для размещения предлагалась территория на берегу Аральского озера. Предполагалось организовать «Индийскую компанию» из 300 акционеров, а её капитал составил бы 150 тысяч рублей (причем, эта сумма фигурирует как займ у государства). «Колония авантюристов», как называл её сам автор проекта, должна была также состоять из 300 человек, обязывавшихся, в свою очередь, сделать собственные взносы по 500 руб. «Республика авантюристов» представлялась французу свободной, живущей по собственным законам, управляемой выборными офицерами из своей среды, а отъезд кого-либо из колонии не должен был повлечь за собой никаких санкций и вычетов с имущества иностранцев [15, с. 38-39]. Проект Бернардена во многом носил философско-романтический характер, содержал экскурсы в историю, а описанные им водные пути в Индию не могли реально использоваться на практике. Недаром А. Ф. Строев отнес план Бернардена де Сен-Пьера к началу его «литературной деятельности». Нельзя не согласиться с мнением ученого о том, что данный проект едва ли мог понравиться Екатерине II [13, с. 254-255].

Ряд предложений в ходе разработки российского манифеста сделали члены Сената. Так, граф А. Бутурлин акцентировал внимание не на сельскохозяйственном аспекте колонизации, а на вопросах торговли и коммерции. Потенциальными иммигрантами ему представлялись, прежде всего, ремесленники и купцы (получившие при переезде соответствующие льготы), а основной территорией расселения – северо-запад России. Кроме того, в районе Киева могли поселиться греки и выходцы из Молдавии, а «военные мигранты» отправлялись бы в Новую Сербию. Также предлагалось расселить в Астрахани армянских выходцев. Как подчеркивает Р. Бартлетт, в проекте Бутурлина не были проработаны организационные механизмы транспортировки и размещения колонистов [14, с. 43–44]. Более реалистичным, по мнению историка, оказался совместный проект Корфа и Жеребцова, основные положения которого во многом определили основу опубликованного впоследствии законодательства. Авторы разделили свой меморандум на две части. Первая касалась «опекунского органа» власти, а во второй рассматривались конкретные меры по управлению вербовкой, приемом и распределением колонистов на местах. В рамках данного проекта предлагалось заключать контракты с колонистами за рубежом, в странах выхода. С наиболее зажиточными иностранцами, «временными иммигрантами» следовало составлять отдельные соглашения [14, с. 45-46]. Как покажет практика, именно такая система договорных отношений и будет применяться. Например, развернутые контракты на ограниченный срок заключены в 1764 г. с галантерейщиком Ж.-П. Адором и табачным фабрикантом И. Буше. В них расписаны условия организации фабрик и продажи товаров, а также обязательства по подготовке учеников, за что полагалось отдельное вознаграждение от казны [8, л. 3-16].

Итак, после тщательного изучения зарубежного опыта колонизации и представленных иноземцами проектов заселения российских «порозжих земель» вышел в свет Манифест Екатерины II от 22 июля 1763 г. Содержание его хорошо известно. Очевидно, что при составлении текста учитывались предложения русских резидентов в Европе, а некоторые условия заимствованы по образцу иностранных манифестов и так называемых «привилегий». Например, п. 3 сулил финансовое обеспечение проезда в Российскую империю тем переселенцам, которые не в состоянии самостоятельно оплатить путевые расходы. Иностранцы имели право записываться в купечество или мещанство. Более того, они даже обязывались это сделать, объявив о своем намерении – быть купцом или мещанином, или «поселиться колониями и местечками на свободных и выгодных землях». Колонисты сразу же принимали российское подданство, но сохраняли право свободного вероисповедания. Переселенцы освобождались от налогов на срок от 5 до 30 лет, в зависимости от места размещения. Хлебопашцам, ремесленникам и фабрикантам обещалось «вспоможение» на домостроительство и организацию мануфактур. Надо сказать, что определенная административная свобода колоний все же предусматривалась манифестом. Внутренняя юрисдикция отдавалась на откуп иностранцам. Ряд льгот касался провоза товаров и продажи таких вещей, которых до того момента в России не производилось. Допускался беспрепятственный отъезд колонистов из империи, но часть нажитого имущества они обязывались оставить: пятую долю – те, кто прожил в России от одного до пяти лет; кто же проживал в империи дольше, возвращал десятую часть имения. 10-й пункт Манифеста гласил, что для обсуждения каких-либо иных кондиций «чужестранцы» могут обратиться в Канцелярию опекунства иностранных [5]. Масштабы желаемой колонизации, по-видимому, соответствовали прусской модели – привлечь столько переселенцев, сколько возможно [14, с. 29]. Впрочем, результаты иммиграционной политики Екатерины, как известно, превзошли все ожидания: в 1766 г. пришлось временно прекращать набор иностранцев [2, с. 170-171].

Однако, изданием Манифеста 1763 г. «проектирование» переселения колонистов в Россию не закончилось. В последующие годы, уже по ходу миграционного процесса, стали появляться новые «предложения», главным образом, исходившие от задействованных в «колонистском деле» вербовщиков, а также посредников от иноземцев, желавших поселиться в Российской империи. Один из них представлен в «сепаратных пунктах» контракта Кано де Борегара, составленных, по его словам, для того «дабы чрез то болше ободрять моих помощников и возбуждать в колонистах болше доверенности» [10, л. 312]. В основном, предложения «вызывателя» касались административной организации колоний: разделение колонистов «по швейцарскому обряду» на полки, роты и капральства; возможность назначать в начальники и награждать высшими чинами тех переселенцев, «кои явятся способны». Акцент также делался на строгом соблюдении со стороны Канцелярии опекунства иностранных всех условий, объявленных в Манифесте 1763 г. и в колонистских контрактах [8, л. 75-76; 10, л. 312-312об.].

Два довольно пространных «Постановления» были одновременно приняты на законодательном уровне в 1767 г. в связи с деятельностью вербовщика И. Филиповича, венгра по происхождению, и с инициативой двух поверенных от «ромунского народа» (включавшего выходцев из Молдавии, Валахии и Трансильвании) Кука и Телебуца. В первом случае основной упор сделан на вопросы социального статуса переселенцев, а также меры финансовой и материальной поддержки со стороны государства. Изложены правила записи в купечество и цехи, сформулирован набор прав колонистов, во многом совпадавших с правами российских купцов и мастеровых. Подробно, в количественных показателях, перечислены разного рода пособия, ссуды и другие виды помощи иностранцам: выдача инструментов и материалов (только натурой, поскольку многие называли себя мастерами лишь для того, чтобы получить деньги на необходимые инструменты); денежные пособия; наделение землей; помощь в строительстве домов; обеспечение скотом, хлебом, мукой и т.п. Данная группа колонистов, «выходивших чрез Киев», передавалась в ведение Президента Малороссийской коллегии [6; 7, л. 75-76; 10, л. 12об.-16об.].

Другой документ – «Постановление о желающих селиться на особых привилегиях», составлен в форме ответов (проекта конфирмации) на прошение молдавских посредников Кука и Телебуца. В ряде просьб представителям «ромунского народа» было отказано. Например, в строительстве монастыря, т.к. это не предусматривалось Манифестом 1763 г. Разрешалось же на своем коште содержать школу для детей колонистов и типографию. Одно из ключевых условий, о которых ходатайствовали Кука и Телебуц, касалось создания собственного магистрата с широкими полномочиями, в том числе, с правом записывать в купечество и учреждать цехи, а также «казнить злодеев не только из их общества, но и каждаго, в их пределах законы преступающаго» [7, л. 19об.]. Колонистам было позволено иметь свой магистрат, но только в одном главном селении, и без права казнить, производить пытки и шельмовать, а запись в купечество и организацию цехов следовало согласовывать с Канцелярией опекунства иностранных. Допускалось содержание собственной полиции, устав которой следовало представить на рассмотрение Канцелярии. Предполагалось создание нового города, а поскольку это не быстрый процесс, для купцов увеличивалось количество льготных лет: они освобождались от податей не на 10, а на 15 лет. Кроме того, предусматривалась выдача переселенцам прогонных денег и денежное вспомоществование прибывшим семействам на время обустройства [6].

Непосредственным отражением принятия (или непринятия) тех или иных предложений и условий переселения иностранных колонистов в Россию стал контракт. В качестве примера можно привести договор с шляпными фабрикантами Якобом Палисом и Франсуа Сосье, заключенный 9 июня 1764 г. Первым пунктом обозначалось место поселения иностранцев (Саратов) и их социальный статус («будут в оном [городе – Е. О.] мещанами»). В собственность им отводилось по тридцать десятин земли под распашку, а также место для фабрики в городе. На строительство дома и фабрики давалась ссуда на 10 лет «по силе манифеста». Французы обязывались принять на обучение трех российских мальчиков, которые через 10 лет должны были стать искусными мастерами. Причем, никакой дополнительной платы за подготовку учеников, в данном случае, не полагалось. Обещалось лишь, что первые два года мальчики будут содержаться за счет казны, а следующие восемь – самими фабрикантами. Подтверждалось дарованное манифестом право освобождения от податей на 10 лет, а расквартирование солдат при фабрике вовсе запрещалось. Контрактеры и их дети объявлялись свободными от военной службы. Разрешалось нанимать работников из местных жителей, равно как и вызывать из-за границы помощников (они, кстати, перевозились на казенном коште) [9, л. 18-18об.]. Схожее содержание демонстрирует контракт с другим французом, Антуаном Вердье, собиравшимся разводить шелковицу. В данном договоре, кроме прочего, прописано, что денежная ссуда от казны будет выдаваться иностранцу не единовременно, а постепенно, «смотря по успехам» [8, л. 7-7об.]. Такая схема могла бы обезопасить государство от излишних трат на безнадежные затеи (неудачи, однако, объяснялись не только виной колонистов, но и местными условиями – особенностями климата, характера почв и т.п.) и недобросовестных переселенцев, среди которых присутствовали те, кто намеренно преувеличивал свои профессиональные навыки, или же старался обманным путем осесть в Петербурге или Москве, не продолжая путь вглубь империи [2*].

[*2] Судьбы французских колонистов, бежавших в столичные города по пути следования в колонии Поволжья, изучал В. С. Ржеуцкий [См., например: 12, с. 241].

Проекты переселения колонистов в Россию, созданные в 1750-1760-е гг., выстроены по примерно одинаковому сценарию. Они составлены с учетом аналогичного опыта западноевропейских государств, а многие – написаны иностранцами. Проанализированные тексты объединяет то, что они максимально приближены к практике, за исключением разве что «Республики авантюристов» Бернардена де Сен-Пьера. Это не философские рассуждения или «цивилизаторские» проекты деятелей Просвещения, а «предложения» людей, реально заинтересованных в успехе и непосредственно занимавшихся «колонистскими делами». Даже если не все задуманное или представленное на рассмотрение Екатерине II и её приближенным было исполнено, общий смысл и тематические тенденции позволяют очертить контуры социально-правового статуса переселенцев и колоний в целом. Следует признать, что хотя зарубежный опыт был принят к сведению разработчиками российского Манифеста 1763 г., привилегии иностранных колонистов, завербованных для переселения в Россию, оказались шире и юридически устойчивее. Условия Манифеста дублировались в контрактах с колонистами, фабрикантами и вербовщиками, либо на него давалась ссылка и прописывалось обязательство соблюдения всех заявленных положений. Манифест осознавался обеими сторонами юридических отношений как гарант прав, свобод и привилегий иностранцев. Устойчивости им придавал договор (контракт). Правила приема колонистов на законодательном уровне были существенно изменены лишь в начале XIX в.

Список литературы:

  1. Бартлетт Р. Поселение иностранцев в России при Екатерине II и проекты освобождения крепостных крестьян // Европейское Просвещение и цивилизация России / Отв. ред. С. Я. Карп, С. А. Мезин. М.: Наука, 2004. С. 255-263.
  2. Писаревский Г. Г. Из истории иностранной колонизации в России в XVIII в. (по неизданным архивным документам). М.: Печатня А. И. Снегиревой, 1909. 438 с.
  3. Плеве И. Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII в. М.: АОО «Международный союз немецкой культуры», 2008. 400 с.
  4. Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1. (ПСЗ РИ-1). Т. 16. № 11720.
  5. ПСЗ РИ-1. Т. 16. № 11880.
  6. ПСЗ РИ-1. Т. 18. № 12836.
  7. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 248. Оп. 43. Кн. 3762.
  8. РГАДА. Ф. 283. Оп. 1. Д. 16.
  9. РГАДА. Ф. 283. Оп. 1. Д. 22.
  10. РГАДА. Ф. 283. Оп. 1. Д. 56.
  11. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1329. Оп. 4. Д. 72.
  12. Ржеуцкий В. С. Французы на русских дорогах: иммиграционная политика Екатерины II и формирование французских землячеств в России // Европейское Просвещение и цивилизация России / Отв. ред. С. Я. Карп, С. А. Мезин. М.: Наука, 2004. С. 238-254.
  13. Строев А. «Те, кто поправляет фортуну». Авантюристы Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 1998. 400 с.
  14. Bartlett R. Human Capital. The Settlement of Foreigners in Russia. 1762-1804. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. xvi, 358 p.
  15. Oeuvres posthumes de Jacques-Henri-Bernardin de Saint-Pierre / mises en ordre et prйcйdйes de la vie de l’auteur, par L. Aimй-Martin. Paris: Chez Lefиvre, Libraire-йditeur, Rue de L’Йperon, No 6, 1833. 621 p.

References:

  1. Bartlett, R. Poselenie inostrantsev v Rossii pri Ekaterine II i proekty osvobozhdeniya krepostnykh krest’yan [Settlement of foreigners in Russia under Catherine II and projects for the liberation of serfs] in Evropeyskoe Prosveshchenie i tsivilizatsiya Rossii [European Enlightenment and Civilization of Russia], redactors S. Ya. Karp, S. A. Mezin. Moscow, Nauka Publ., 2004, pp. 255-263. (in Russian).
  2. Pisarevskiy, G. G. Iz istorii inostrannoy kolonizatsii v Rossii v XVIII v. (po neizdannym arkhivnym dokumentam) [From the history of foreign colonization in Russia in the 18th century (according to unpublished archival documents)]. Moscow, Pechatnya A. I. Snegirevoy Publ., 1909, 438 p. (in Russian).
  3. Pleve, I. R. Nemetskie kolonii na Volge vo vtoroy polovine XVIII v. [German colonies on the Volga in the second half of the 18th century]. Moscow, AOO «Mezhdunarodnyy soyuz nemetskoy kul’tury» Publ., 2008, 400 p. (in Russian).
  4. Polnoe sobranie zakonov Rossiyskoy imperii. Sobranie 1. (PSZ RI-1) [Complete collection of laws of the Russian Empire. Collection 1]. T. 16, № 11720. (in Russian).
  5. PSZ RI-1. T. 16, № 11880. (in Russian).
  6. PSZ RI-1. T. 18, № 12836. (in Russian).
  7. Rossiyskiy gosudarstvennyy arkhiv drevnikh aktov (RGADA) [Russian State Archive of Ancient Acts] F. 248, op. 43, kn. 3762. (in Russian).
  8. RGADA. F. 283, op. 1, d. 16. (in Russian).
  9. RGADA. F. 283, op. 1, d. 22. (in Russian).
  10. RGADA. F. 283, op. 1, d. 56. (in Russian).
  11. Rossiyskiy gosudarstvennyy istoricheskiy arkhiv (RGIA) [Russian State Historical Archive]. F. 1329, op. 4, d. 72. (in Russian).
  12. Rjйoutski, V. S. Frantsuzy na russkikh dorogakh: immigratsionnaya politika Ekateriny II i formirovanie frantsuzskikh zemlyachestv v Rossii [The French on Russian Roads: Catherine II’s Immigration Policy and the Formation of French Communities in Russia] in Evropeyskoe Prosveshchenie i tsivilizatsiya Rossii [European Enlightenment and Civilization of Russia], redactors S. Ya. Karp, S. A. Mezin. Moscow, Nauka Publ., 2004, pp. 238–254. (in Russian).
  13. Stroev, A. «Te, kto popravlyaet fortunu». Avantyuristy Prosveshcheniya [“Those who correct their fortune”. Adventurers of the Enlightenment]. Moscow, Novoe literaturnoe obozrenie Publ., 1998, 400 p. (in Russian).
  14. Bartlett, R. Human Capital. The Settlement of Foreigners in Russia. 1762–1804. Cambridge, Cambridge University Press, 1979, xvi, 358 p. (in English).
  15. Oeuvres posthumes de Jacques-Henri-Bernardin de Saint-Pierre / mises en ordre et prйcйdйes de la vie de l’auteur, par L. Aimй-Martin. Paris: Chez Lefиvre, Libraire-йditeur, Rue de L’Йperon, No 6, 1833, 621 p. (in French).