Идеальное государство философии всеединства: до и после революции

Свобода, равенство и братство - лозунг революционеров

Аннотация

Статья посвящена рассмотрению проектов идеального или желательного государственного устройства, содержащихся в философском наследии представителей философии всеединства. Намечены общие цели изучения соответствующего комплекса текстов и идей. Представленные теории государственного переустройства являются значимой частью широкой дискуссии о необходимости социальных преобразований, развернувшейся в России в конце XIX ­– начале XX вв. Интерес представляет изучение соотношения проектов идеального государственного устройства, созданных в рамках русского философского дискурса, с изменением социальной реальности в ходе революционных событий 1917–1918 гг. Специфической задачей является установление взаимосвязи между желаемым или предполагаемым образом будущего, включенным в философскую теорию, и представлениями о роли и месте образования в существовании общества, страны и мира. Если исходить из наиболее характерного для философско-педагогического дискурса предельно широкого понимания образования как становления системы, то обращение к завершенности образа отвечает общему стремлению образования к завершенности и завершимости, хорошо прослеживаемому во всех его теоретических моделях. Проекты идеального и идеализированного общества характеризуют результаты формирования социальных систем в соответствии с оптимальными или приемлемыми образцами. Внимание уделено обзору теоретических построений Вл.С. Соловьева, Л.П. Карсавина и П.А. Флоренского. Их проекты отличает характерное противоречие между совершенством индивидуального образа и подчеркнуто иерархическим характером всеединства, предполагающим несовершенство низших уровней иерархии. Предлагаемые модели государственного устройства отличает наличие религиозно-идеологического основания, концентрация власти у группы лиц или у единоличного лидера, ограничение политической дискуссии. В философско-педагогическом смысле все они демонстрируют необходимость завершения образования и одновременную невозможность окончательным образом преодолеть его.

Ключевые слова и фразы: русская философия, философия всеединства, государство, идеальное государство, образование, иерархия.

Annotation

The ideal state philosophy of unity: before and after the revolution.

The paper considers the projects of the ideal or desirable state structure that can be found in the heritage of all-unity philosophers. General purposes for analysis of corresponding complex of texts and ideas are outlined. The author notes that the presented theories of state reorganization are a significant part of a broad debate about the necessity of social transformations, that unfolded in Russia at the end of the XIX – the beginning of the XX centuries. Of interest is the study of the correlation of ideal state projects created within the framework of the Russian philosophic discourse, with the change of social reality in the course of revolutionary events in 1917-1918. A specific task for the author is establishing interconnection between the desired or assumed image of future, included in philosophic theory, and ideas about the role and place of education in existence of the society, country and world. By proceeding from the most essential for philosophic and pedagogical discourse broadest understanding of education as formation of a system, the address to completeness of image meets the general aspiration of education to completeness and possibility of completeness that can be easily found in all of its theoretical models. The projects of the ideal and idealized society characterize the results of social systems formation in accordance with optimal or acceptable samples. Key attention in the paper is paid to the survey of theoretical constructions of V.S. Solovyov, L.P. Karsavin and P.A. Florensky. Their projects are distinguished by the characteristic contradiction between the perfection of the individual image and pointedly hierarchical character of all-unity, assuming imperfection of the lowest levels of the hierarchy. The suggested models of state structure are distinguished by the religious and ideological basis, concentration of power in the hands of a group of people or a single leader, limiting political discussion. In the philosophic and pedagogical sense all of them show the necessity of education completion and simultaneous impossibility to finally overcome it.

Key words and phrases: russian philosophy, all-unity philosophy, state, ideal state, education, hierarchy.

О публикации

Авторы: .
УДК 37.01.
DOI 10.24888 / 2410-4205-2017-12-3-140-146.
Опубликовано 22 сентября года в .
Количество просмотров: 90.

Проблематика построения образа идеального государства находится на пересечении множества научных областей. Историк сможет увидеть в предлагаемых проектах отражение интересов социальных групп и, вероятно, найти параллели между теоретическими построениями и практически реализованными социальными преобразованиями. Для политологии проектирование будущего является непременной составляющей собственного дискурса. Философия заинтересована в определении практических перспектив своего знания, в том числе и применительно к определению тенденций развития общества. Значительно более проблематичной и интригующей является связь построения таких проектов с проблематикой философии образования. Большая часть педагогических исследований, посвященных проектам идеального государства, пример которого, в том числе и в педагогическом отношении, задан Платоном, заинтересована в компиляции представлений о включенности практики образования в предлагаемую конструкцию общества. Это своеобразное самоограничение связано со специфическим пониманием образования исключительно как процесса индивидуального становления человека, развертывающегося во взаимодействии со специально организованным сегментом культуры. Образ государства выступает силой, структурирующей среду и приводящей ее к педагогически целесообразному, с позиций предлагаемого государственного устройства, варианту. Такая постановка проблемы, несмотря на всю ее очевидность, не является единственно возможной.

Образ желаемого или предполагаемого будущего, включенный в философскую теорию, связан не только с идеальным образом системы образования, но и с фундаментальными представлениями о роли и месте образования в существовании общества, страны и мира. Если исходить из характерного для философско-педагогического дискурса в его явном или неявном виде предельно широкого понимания образования как становления системы, то обращение к завершенности образа отвечает общему стремлению образования к завершенности и завершимости, хорошо прослеживаемому во всех его теоретических моделях. Предполагается, что логика образования и воспитания является одним из самых устойчивых инвариантов философского рассуждения, в большинстве случаев воспроизводящего фундаментальную метафору перехода от хаоса к порядку, от неопределенного к определенному. И выбор русской философии XIX – первой половины XX вв. в качестве материала подобного исследования, ориентированного на фундаментальную философско-педагогическую проблематику, дает целый ряд преференций, определяющихся близостью философского языка, специфической замкнутостью и самореферентностью русской философии, позволяющей четко очертить ее рамки внутри целостной истории европейской неклассической философии. Интерес представляет то, что теоретические модели идеального или желательного социального устройства, которые мы можем найти у русских философов, создавались в период, отмеченный непосредственным преобразованием страны в результате революционных событий 1917–1918 гг. Это позволяет сопоставить проекты идеального государственного устройства, созданные в рамках русского философского дискурса, с изменившейся после революции социальной реальностью. Предлагаемая задача обеспечивает выход за пределы простой апологии и презентации наследия русской философии избранного периода, что позволяет соответствовать актуальным тенденциям современных философско-педагогических и историко-философских изысканий в этой области.

Изучение места и роли фундаментальных представлений об образовании в историческом прогнозировании и построении моделей идеального или вероятного будущего может быть осуществлено в трех наиболее существенных направлениях. Во-первых, это изучение образов непосредственного исторически ближайшего будущего страны и народа, представленных, прежде всего, в философской публицистике. Во-вторых, рассмотрение проектов идеального и идеализированного общества как результатов формирования социальных систем в соответствии с оптимальными или приемлемыми образцами. И, в-третьих, что мы считаем наиболее важным, исследование концепта завершенности исторического процесса в его потенциальном будущем как необходимого следствия представления о развивающемся и образующемся мире.

Поставленная научная проблема является актуальной в двух наиболее значимых отношениях. Во-первых, она позволяет продолжить построение феноменологической теории образования, окончательным образом сводящей философско-педагогическую проблематику теории образования к построению и решению философских по своему статусу проблем. Незавершенность этого процесса в современной отечественной педагогике делает востребованным и изучение в интересах философско-педагогического знания проблематики прогнозирования и построения идеальных моделей развития мира и человека. Во-вторых, обращение к наследию русской философии в педагогическом контексте остается актуальным сегодня именно том случае, если ведет к установлению нового понимания образования или к уточнению ранее возникших концептов. Все это могло бы позволить под новым углом зрения критически взглянуть на состоявшийся в современной педагогике дискурс об образовании, уточняя и конкретизируя наши представления об образовании как феномене.

Учитывая небольшой объем настоящей работы, сосредоточимся только на одном из направлений русской философии, наименее известном в контексте поставленной проблемы. Не рассматривая исходно политически ангажированные теории, такие как славянофильство, западничество и позднейшее евразийство, а также связанные с ними проекты политического переустройства, попытаемся определить основные моменты теорий государственного переустройства в формально наиболее далекой от постреволюционной идеологии филосфоии всеединства – подчеркнуто идеалистической и религиозной.

Учитывая события российской истории, на фоне которых развивалась русская философия, теория всеединства интересна еще и тем, что дает возможность взглянуть на альтернативный марксизму вариант развития исходных интуиций рациональной диалектики, представленной, прежде всего, в теоретическом наследии Г.В.Ф. Гегеля. Связь гегелевской философии и марксизма не нуждается в дополнительном обосновании. Отметим только, что социальная теория Маркса именно гегелевскую диалектику труда видит в качестве идеальной модели взаимоотношения человека и мира. Тем самым предполагается, что преобразование экономической системы, связанное с отменой частной собственности, как раз и поможет приблизить конкретные трудовые отношения к их абстрактной гегелевской модели, сводящейся к тому, что всякий труд имеет действительное образовательной значение для своего субъекта. Идея Гегеля о единственном действительном сверхсубъекте мировой истории, человеческом духе (der Geist) также остается значимой и порождает характерную как для марксистского, так и для антимарксистского дискурсов, напряженность между стремлением к реализации личности в истории и представлениями о решающей роли классов и масс.

Указание на значимость гегелевской философии в становлении идеи всеединства не столь обычно и вступает в некоторое противоречие с традиционной трактовкой состоявшейся в России рецепции немецкой классики, почти всегда предполагающей первостепенную роль Ф.В.Й. Шеллинга. И все же, к настоящему времени имеется достаточное число публикаций, сближающих аналитику всеединства именно с проектом гегелевского абсолютного идеализма [3; 6]. Это соответствие может быть косвенным образом подтверждено и указанием на целый ряд параллелей в проектах государственного устройства. Специфический философско-педагогический интерес вызывает и еще одна особенность, объединяющая аналитику всеединства с гегельянством и прочими теориями, эксплуатирующими его наследие, – стремление к построению модели исторического процесса, имеющего существенной чертой конечность своего развертывания.

Исходным тезисом философии всеединства, сформулированным в явной форме уже Вл.С. Соловьевым, является утверждение о том, что любая сущность, находящаяся вне бога, умаляет его совершенство. Такая установка и привела к построению сложных систем, которые предполагали бы одновременно и отдельность мира, и его принципиальную включенность в план божественного существования. Естественным образом так поставленная задача находила свое разрешение в представлении о сущем, как о иерархически организованной системе. Фактически перед нами отечественный вариант характерного для гегелевской философии тезиса о том, что синтез не уничтожает прочие элементы диалектической триады, а находит им место в общей структуре рациональности и сохраняет в качестве точек, уже пройденных разумом на пути ко всеобщему знанию, а значит, и к концу истории. У Гегеля, как, впрочем, и у Маркса, эта диалектика всегда оставалась далека от попыток связать его с действительным характером государственного устройства будущего, лишь общие черты которого могли быть намечены. Построение системы рационального знания едва ли можно полностью отождествить с построением государственной машины. Разумеется, в данном случае мы соглашаемся с теми исследователями, которые считали апологию прусской монархии первой половины XIX века едва ли заслуживающим внимания сюжетом гегелевской философии.

Русская философия оказалась значительно ближе к практике государственного строительства. Идеализм теории всеединства представляет собой идеализм, проникающий в жизнь и подчеркнуто педагогизированный. Построение моделей государственного устройства совершенно не противоречило попыткам продемонстрировать движение мира к его завершающей историю организации. Этому способствовало два обстоятельства.

Во-первых, хотя русская философия и не может в целом характеризоваться как персоналистическая, при всем значении метафоры личности для ее философских построений, окончательное растворение человека в истине Бога, то есть очередная реаинкарнация исходных парменидовских интуиций относительно бытия, едва ли входила в чьи-либо планы. Антиперсонализм Соловьева или, например, Карсавина, а с подобной квалификацией их философии мы согласны, является результатом своего рода деконструкции их текстов, но самими авторами не заявлен в качестве значимой установки. Растворение личности в общем, совершенно также как и в случае с советским коллективизмом, есть результат оценки философских построений «со стороны», но никак не очевидное для их авторов предположение. Достижение действительного всеединства должно было вести не к деградации, а к раскрытию личности, завершению ее образования. Это означало, что представление всеединства в качестве системы не давало повода говорить о самой системности как о признаке несовершенства мира. Напротив, именно построение «правильной», «истинной» системы и представлялось смыслом исторического развития. Государство не противоречило общему ходу мировой истории также именно в качестве системы. Речь всегда шла не о преодолении системности и освобождении от государства, но о построении государственного устройства, в полной мере отвечающего задаче «обожения» человека.

Симптоматично, что теории, предполагающие неустранимое несовершенство государства мы можем обнаружить только у тех русских философов, которые непосредственно не связаны с аналитикой всеединства. Среди них есть представители вполне различных и даже противоположных «крыльев» русской философии. С одной стороны, это И.А. Ильин, представления о государстве у которого неизбежно предполагают невозможность построения идеального государства. Государство признается необходимым, желательным, но все же не решающим само по себе задач истории. «Трагедия Божьих страстей» как раз и состоит в невозможности построения идеальной рациональной системы, что вполне совпадает с встречающейся сегодня интерпретацией гегелевской теории Bildung как не приводящей к абсолютному знанию [1]. С другой стороны, мы находим русский экзистенциализм, представленный, прежде всего, текстами Н.А. Бердяева и Л. Шестова. Здесь ситуация более радикальна. Исходно значимое для экзистенциализма различие между миром и собственно человеческим существованием, а именно в этом отношении Бердяев и использует метафору личности, позволяло предположить потенциальную возможность полного преодоления государства вместе с полным преодолением структуры мира.

История политических проекций всеединства, как и история самого этого направления в русской философии, начинается с Соловьева. Точнее, мы должны начать с характеристики его «свободной теократии». Нам представляется, что уже эта модель содержит в себе все черты, характерные для попыток построения моделей идеального или, по крайней мере, желательного государства, коррелирующих с представлениями о единстве всего существующего. Это справедливо, несмотря на то, что, по точному замечанию Е.Н. Трубецкого, свободная теократия «в лучшем случае “не принимается в серьез” или прощается Соловьеву как чудачество великого ума» [7, с. 564].

Напомним, что свободная теократия предполагает единство власти первосвященника, царя и пророка. Причем указанные «ветви власти» не равноценны. Первосвященник, символизирующий церковную власть, обладает превосходством, тогда как пророк занимает промежуточное положения, выступая в качестве связующего звена между светской властью царя и духовной властью церкви. Определение «свободная» указывает на исключительную добровольность подчинения, не стесняемую, как это предполагается Соловьевым, насилием какого-либо свойства. Нравственное совершенство могло бы исключить все несоответствия и несогласия, могущие стать причиной конфликтов в таким образом организованном обществе.

При описании способа его существования Соловьев не оставляет двусмысленности относительно сложного вопроса о характере существования ступеней развития, уже пройденных разумом на пути к абсолютному знанию. Можно предположить, что мы имеем дело с наследием позитивизма, в сохранении общей идеологии которого нередко обвиняли сочинения Соловьева. История государства по Соловьеву представляет собой построение системы, в ходе которого не утрачиваются никакие предшествующие моменты истории. Это совершенная система, каждый элемент которого раскрывает собственную сущность и, тем самым, занимает собственное уникальное место в исходно заданной Богом-разумом системе. В каждом отдельном случае такое развитие представляет собой образование, приводящее к полному раскрытию лежащей в основании субъекта индивидуальной идеи. Гегелевская модель Bildung, применимая, согласно немецкому автору, только к единственному сверхсубъекту, здесь оказывается распространена и на отдельные элементы общей системы, которые потенциально могут достичь своего собственного совершенства.

Здесь мы наблюдаем интересное противоречие, на которое указывал еще Трубецкой. С одной стороны, образование каждого элемента системы приводит к достижению им своего совершенного образа, с другой стороны, иерархический характер отношения между элементами системы всеединства всегда мог быть интерпретирован и интерпретировался как несовершенство низших уровней иерархии. Это противоречие позднее будет наиболее последовательно выражено в философской системе Л.П. Карсавина. Вся эффектная конструкция тождества целого и части существует в его философии без всякой перспективы быть реализованной. Ее реализация полностью отменяет саму задачу теофании – воплощения Бога, которое, в том числе, предполагает и все его несовершенные небытийствующие подобия. «Личность существует как одна и единая личность потому, что она «сначала» едина, «потом» множественна и «наконец» или «снова» едина, и еще потому, что обладает этими своими (а не чужими) «сначала», «потом», «наконец» и «снова» сразу, т.е. всевременна» [2, с. 21], ­– формулирует Карсавин, включая несовершенное разъединение симфонической личности в непосредственную полноту ее бытия.

Иерархия, понятая таким образом, всегда предполагала возможность непосредственной проекции на социальность и никогда не мыслилась как нечто исключительно теоретическое. В «Истории и будущности теократии» Вл. Соловьев следующим образом сформулирует задачу человеческой жизни: «Подобие человека Богу есть действительное осуществление или реализация того образа Божия, по которому создан человек и который в нем изначально заложен. Этот идеальный образ, составляя самую внутреннюю сущность человека, не зависит от его воли, действительное же осуществление этого образа … совершается не без воли и действия самого человека» [4, с. 341]. Жизнь представляет собой постепенную реализацию заложенной в человеке идеи. «Человек не есть идея, – он должен еще сделаться или стать идеей, то есть осуществить ее в себе» [5, с. 177] Это одновременно является и процессом становления совершенной социальной системы, в которой каждый занимает свое и только свое место. Соловьев повторяет на социальном уровне свою онтологическую конструкцию: «Идеальное духовное общество (церковь) представляет собою сложную филиацию частных обществ или братств, определяющуюся свободным выбором по внутреннему сродству индивидуальных идей или назначений. … Но это не есть пустая отвлеченная свобода, так как здесь предполагается некое определенное содержание или идея, осуществляемая частным союзом … и вместе с тем входящая в состав или образующая некоторую внутреннюю часть идеи всеобщей или всеединой» [5, с. 1767-177]. Как всегда в русской философии, эта конструкция прочитывается подчеркнуто педагогически: «Чем больше усвоил человек идею, тем более он должен иметь влияние на других …, тем высшее положение он должен занимать в обществе. Иными словами: степенью идеальности должна определяться степень значения и власти (авторитета) лица. Объем прав должен соответствовать высоте внутреннего достоинства. Этим дается праву положительное содержание, из которого прямо вытекает реальный принцип правильного гражданского (политического) строя – принцип иерархический, начало власти» [5, с. 178].

Вероятно, наиболее очевидным образом социальная модель, предполагаемая философией всеединства, сформулирована Флоренским в его работе «Предполагаемое государственное устройство в будущем» [8]. Обстоятельства создания этой работы, которая была написана в заключении, весьма специфичны и, безусловно, должны приниматься во внимание. Тем не менее, нам представляется, что в ней нет значимых противоречий с теми идеями, которые высказывались Флоренским в его прежних текстах, а также с тем, что формулировали иные представители рассматриваемого направления русской философии. Флоренский создает очередную версию платоновского идеального государства, продолжая характерный для всего русского философского mainstream’а «платонизм». «Идеальное государство» Флоренского предполагает изоляционистскую политику, безусловное различие между отдельными элементами государственного организма, строгую иерархию, культ сильной личности, провидчески прозревающей задачи государства. Фундамент всего этого социального устройства – верная интуиция истинного и вера в то, что такая интуиция вообще возможна.

В проекте Флоренского мы видим лишь наиболее конкретное выражение основных социальных интуиций философии всеединства. Это не только предложение к определеному устроению российской жизни, но и ответ на старый вопрос русской философии о «иранстве» и «кушитстве», то есть ворос о том, возможно ли завершения образование системы в форме установления верной иерархии. И устанавливаемая таким образом связь между иерархической организацией социальной жизни, оправдывающей устроение общества «сверху-вниз», и идеалистическим представлением о возможностях верной мистической или, допустим, рациональной интуиции – один из самых важных выводов, который позволяет сделать история русской философии.


Список литературы / References

На русском

 

  1. Зандкаулен Б. Гегелевская концепция Bildung в «Феноменологии духа» // «Феноменология духа» Гегеля в контексте современного гегелеведения / Ответственный редактор Н.В. Мотрошилова. М.: «Канон+», 2010. С. 390–393.
  2. Карсавин Л. О личности // Карсавин, Л.П. Религиозно-философские сочинения. Т. 1. М.: «Ренессанс», 1992. С. 3–232.
  3. Мотренко Т.В. Гегелевские идеи в мировоззренческо-религиозной парадигме российской философии XIX – начала XX века. Киев: «Слово», 2005. 448 с.
  4. Соловьев В.С. История и будущность теократии // Соловьев В.С. Собрание сочинений. Том четвертый. (1883–1887). СПб.: «Просвещение», 1914. С. 243–654.
  5. Соловьев В.С. Критика отвлеченных начал // Соловьев В.С. Собрание сочинений. Том второй. (1873-1877). СПб.: «Просвещение», 1912. С. 3–398.
  6. Сумин О.Ю. Гегель как судьба России. Краснодар: «ГЛАГОЛ», изд. проект «Университет», 2005. 364 с.
  7. Трубецкой Е.Н. Миросозерцание Вл.С. Соловьева. Том I. М.: Товарищество типографии А.П.Мамонтова, 1913. 631 с.
  8. Флоренский П.А. Предполагаемое государственное устройство в будущем: Сборник архивных материалов и статей. М.: Издательский дом «Городец», 2009. 208 с.

English

  1. Zandkaulen B. Gegelevskaya kontseptsiya Bildung v «Fenomenologii dukha» //Fenomenologiya dukha» Gegelya v kontekste sovremennogo gegelevedeniya / Otvetstvennyy redaktor N.V. Motroshilova. M.: «Kanon+», 2010. S. 390–393.
  2. Karsavin L. O lichnosti // Karsavin, L.P. Religiozno-filosofskie sochineniya. T. 1. M.: «Renessans», 1992. S. 3–232.
  3. Motrenko T.V. Gegelevskie idei v mirovozzrenchesko-religioznoy paradigme rossiyskoy filosofii XIX – nachala XX veka. Kiev: «Slovo», 2005. 448 s.
  4. Solov’ev V.S. Istoriya i budushchnost’ teokratii // Solov’ev V.S. Sobranie sochineniy Vladimira Sergeevicha Solov’eva. Tom chetvertyy (1883–1887). SPb.: «Prosveshchenie», 1914. S. 243–654.
  5. Solovev V.S. Kritika otvlechennykh nachal // Solovev V.S. Sobranie sochineniy. Tom vtoroy. (1873-1877). SPb.: «Prosveshchenie», 1912. S. 3–398.
  6. Sumin O.Yu. Gegel’ kak sud’ba Rossii. Krasnodar: «GLAGOL», izd. proekt «Universitet», 2005. 364 s.
  7. Trubetskoy E.N. Mirosozertsanie Vl.S.Solov’eva. Tom I. M.: Tovarishchestvo tipografii A.P.Mamontova, 1913. 631 s.
  8. Florenskiy P.A. Predpolagaemoe gosudarstvennoe ustroystvo v budushchem: Sbornik ar-khivnykh materialov i statey. M.: Izdatel’skiy dom «Gorodets», 2009. 208 s.

Оставить комментарий